Отрада Православная

18-04-2013 – Что с нами делается Великим постом

Поздравляю вас, братья и сестры с литургией преждеосвященных даров, и с Великим стоянием Марии Египетской. Сегодня трудами Великого поста мы пришли к перевалу, что ли, можно так сказать. Где поднявшись на его вершину далее, уже будем идти непосредственно в последней 6-ой седмице к страстям Господним, а от них уже и к Пасхе, к воскресению. Мария Египетская дает и дивный пример, и своим житием удивительное чудо преображения, изменения, восстановления человека, казалось бы, из совсем падшего состояния. 17 лет ужасной жизни в блуде, в грехе, при этом, будучи соблазном для множества молодых людей, очевидцы ее жизни, вряд ли могли думать о том, что этот человек переменится. Очевидно, что за этою распутною жизнью стояла еще и дерзость, с которой она защищалась, видимо, от всяких разных укоров сторонних, надмения, презрения даже, людей благочестивых, как-либо пытавшихся ее остановить. Об этом она говорит в своих воспоминаниях, рассказывая старцу Зосиме.

И это ли не чудо, что, тем не менее, любовь Господня, в ней милость, а в ней и Божественное произволение, проникающее до самой глубины падшего естества этой женщины. Так на протяжении всего жизнеописания и старца Зосимы, и Марии Египетской, жизнеописатель называет ее только в конце, открывается имя ее, а так, до этого все время речь идет о женщине. Мы знаем другое свидетельство Божественной милости и произволения, которое достигает до самой глубины человека, и извлекает из нее, с, казалось бы, падшего уже совершенно, потерянного устроения, извлекает то, что затем живет с Богом едино. Это царь Давид.

Если, по нынешним временам мы бы услышали, что кто-то из нас с вами, прелюбодейства ради, весь распаленный блудной похотью, начал убирать соперника прямым убийством, мы бы пришли в ужас. Представьте, кто-либо из сестер так бы воевала за кого-либо, на кого ее похоть легла во взглядах. Два греха сразу, и похоти, и удаления соперников. Или, кто-либо из братьев сделал бы подобное. И тем не менее, когда это совершает царь Давид в каком-то беспамятстве, весь погруженный и поглощенный грехом, Господь и предуведением, зная его способность отклика навстречу Богу, и разумея времена, когда этому должно будет произойти и совершиться, оказывается в предуставлении Своем сопровождал его незримым образом в тайнах его сердца. И уже по падении, по совершении этих грехов, достигает до него и извлекает покаяние. Чем? Как? Откуда и почему человек может, после содеянных ужасных согрешений, каяться?

Весь опыт церкви, и вся история церковных людей открывает нам простой ответ. Кается любящий. И в этой вдруг проснувшейся и пробудившейся любви вдруг слышит, что разделился с Тем, Кого любит, отвергся того, Кого любит. То ли, как это случилось с Адамом и Евой, преступлением Его заповедей. Ведь если любимый тобою говорит что-либо, как пожелание, тем более как заповедь, заповедая тебе жить так до смерти, или жить так вечно. Ведь будешь именно это слово любимого исполнять. Тем более, если еще и пробужден в любви сыновней, в сыновнем своем отношении и к Тому, Кто и твой Творец для Адама и Евы, и твой Отец, дает тебе заповедь. И этой любовью, приемля ее, заповедь, ты будешь. И Адам и Ева сохраняли свое единение с Богом исполнением самой заповеди. Но произошло преступление. Заповедь преступлена. Отвержен, в итоге, оказался Бог.

Только об этом отвержении Адам и Ева узнали только уже по исполнении этого поступка. Самому же поступку, будучи как раз направлены благими намерениями, как-то из любви к Богу, послужить Ему, угодить даже Ему, соделаться, если Бог хочет, чтобы были совершенны, как Он Сам, то соделаться этими совершенными, и поэтому, вкусив с дерева, иметь познания добра и зла, то есть тем самым приблизиться к Богу и сделаться как Он. А ведь именно этого Господь и хочет. Будьте совершенны, как Отец ваш Небесный, поэтому из этого благого намерения вкусили. И по вкушении только уразумели, что, оказывается, есть два в деяниях человеческих. Одно, это намерение, а другое само действие. Намерение доброе, а действие оказалось — преступание заповеди. Но об этом неискушенные Адам и Ева не подозревали, не знали. И потому, совершая, или исполняя свое намерение, слыша и чувствуя его как благим, не подозревали, что самим поступком, самим действием преступают заповедь. И тем самым отвергаются от Бога, тем самым разделяются с Ним, и остаются в этом поступке, пусть и по намерениям благом, остаются одни, без Него.

Но вот это, что одни, без Него, узнали только после того, как совершили. Когда потерялось благодатное присутствие Бога, и переменилось внутреннее пребывание и состояние самих людей, то, чем были с Ним, с Богом, вдруг угасло, куда-то ушло, вглубь, и почти исчезло. А явилось вместо этого совершенно иное, которое готово было бы и торжествовать, что намерение исполнено, и вот он я, теперь совершенный, теперь приравненный к Тебе, Господи, теперь угодивший Тебе от себя самого. И не подозревающий, что и угодивший, и приравненный, и от себя самого, но оставшийся один, без Бога. И только по изгнании из рая неожиданно вдруг сокрушается это состояние — один без Бога, это торжество исполненного своего намерения, и является то, что угасло, то, что потерялось, то, что пребывало в единении с Богом. А вместе с нею, то есть с личностью, вопреки индивиду, снова пробудилась любовь.

И этою любовью только и начало быть покаяние Адама и Евы уже за пределами рая. В раю же они, продолжали оставаться один без Бога, в индивидном своем устроении, которое вдруг явилось в человеке, так, что даже и из этого состояния пререкательно беседовали с Богом. Мало того, еще и спирая друг на друга причину их преступления заповеди. Само преступление заповеди никак не воспринимая, как разделение с Богом. И весь их разговор из-за кустов, и затем Адам сложил всю вину на Еву, Ева сложила вину всю на змия, все это происходило без всякого покаяния, в каком-то совсем запавшем и явившемся, запавшим как личность, но явившемся как индивид, устроении. Которое только и знает, что оставаясь уже один, без Бога, даже с Самим Богом еще и в пререкательные и объяснительные разные отношения входит.

Вспомните наши труды Великого поста. Когда мы начинали Великий пост, еще и еще раз вспоминали это правило, не объясняться, не пререкаться. А потом дальше, внутри себя, не укорять. Почему это правило? А потому, что это свойство индивида объясняться, пререкаться. Впервые это явственно явилось в Адаме и Еве в самом раю. Ибо пребывая в раю, они не знали покаяния. Они в индивидном состоянии своем знали только лишь отстаивание своих намерений и сваливание видимой, явной вины с себя на кого-либо другого. И в конечном итоге, даже и укорение Бога. Не только будучи изгнанные, самим этим поступком Господним, который Он совершает, отвергая видимым образом уже Адама и Еву, изгоняя их, Он открывает и обнаруживает им, что они теперь не едино с Ним, с Богом. Они теперь отделившиеся, самостоятельно действующие, и сами оценивающие и намерения свои, и поступки свои, и последствия этих поступков.

Поразительно, но как только услышали и увидели, услышали, что сделал Бог по отношению к ним, Адам и Ева вдруг просыпаются, пробуждаются в том, чем были с Богом. Оказывается, это любовь. Тем, кем были с Богом, оказывается, это личность. И в личности любящие, а нет другого свойства личности, кроме как любить. В личности любящие, имея фактом изгнанность и видимую разделенность от Бога, которую удостоверяет им Сам Бог, они приходят в покаяние. Нет другой причины покаяния, кроме как любви. И нет другой причины любви, кроме как личности. И нет иного, противоположного состояния против любви, кроме как самоутверждения и гордости. И нет иной причины самоутверждения и гордости, кроме как индивида, отделенности от Творца Своего, и пребывания сам один без Него. Правда, со всеми своими достояниями, которые Бог при творении положил в человека, в его устроение, в его возможности, в его поразительные и нравственные, и духовные ресурсы. Но всем этим богатством своих дарований можно пользоваться, будучи едино с Богом, а можно пользоваться, будучи отдельно от Него, в некоей такой самодеятельной самочинности, где и чин себя самого как отдельного, человек положил от себя. И хранит теперь эту отделенность от Бога, и, соответственно, от всех окружающих людей, как некое новое достоинство свое, в котором он совершенно подобен падшему ангелу, дьяволу.

Так вот, глядя на греховную жизнь Марии Египетской. Глядя на эти ужасные поступки в тот период, когда эти поступки захватили царя Давида. И глядя на Адама и Еву, которые, еще до изгнания из рая, в раю пререкались и объяснялись с Господом. Казалось бы, невозможно подумать, что иное может быть от них. Тем более 17 лет грешившая Мария Египетская, женщина. Но Господь изгоняет из рая не для вечной гибели, не для вечного наказания, и не для вечного отложения от Себя, отвращения от Себя. Изгоняет для того, чтобы проснулся, пробудился человек.

Мы знаем из многих житий святых угодников, что их момент там пробуждения навстречу Богу, а значит, восстановления любви и по ней покаяния. Или же, пробудившегося, вдруг развергшегося в них покаяния, а значит, за ним пробуждающейся любви к Богу. А за любовью их восстание и возрождение личности. Оно происходило, когда однажды, кто-либо из святых угодников, в состоянии греха, падения, в состоянии какого-то отложения, отвержения от Бога, вдруг каким-то благодатным дыханием уразумевал, что он изгнанник. Что жизнь на земле есть жизнь вне рая, и что он есть Адам, изгнанный, что возможность, с которой был Адам, есть и у него самого, и она теперь, даже и с его рождения здесь на земле, уже есть потерянная возможность, но возможная к обретению, к восстановлению. Единение с Богом, а значит в рай. И свидетельствует об этом вдруг открывшееся, развезшееся покаяние. Это верный, точный признак пробудившегося человека. Верный и точный признак, что пробуждение любви в нем рождает покаяние.

Правда, не всякий, кто пережил покаяние, пережил это именно через разумение вдруг, что он изгнанник, что он на земле вне рая. И что, преступлением Адама и Евы заповедей, он теперь пребывает в преступном устроении, законопреступником, то есть преступающим заповеди Божии. И поэтому он изгнан. Изгнанничество свое уразуметь. Можно прийти к покаянию.

Другие же угодники Божии, мы знаем, что они покаяние пережили из-за того, что вдруг уразумели, что заповеди Божии нарушены. Знали о заповедях, может быть даже и других учили, а может быть издевались над теми, кто о заповедях говорит, или же над заповедями трудится. То есть, в любом случае, заповеди были на слуху. И вдруг, с какого-то момента, как удар по сердцу: «Я преступник заповедей». Помните, Иоанн Лествичник называет таковых людей законопреступниками. От этого законопреступного жительства, где человек, попирая заповеди, оказывается, разделяется с Богом, и по этой причине, пребывая в самодостатке, в самонадеянности и самоуверенности своего самоутверждения, не знает покаяния.

От этого состояния, оказывается, совсем недалеко и до того, которое преподобный Иоанн Лествичник называет нечестием. Нечестивые, говорит он, это те, которые в своих мерзких помышлениях дошли даже до такого, что утверждают, что будто бы и Бога нет. То есть настолько дошли до утвержденности самих себя, а в своем пребывании в себе уверенности в высоких своих дарованиях, способности, талантах и возможности развиваться в них, и под этим совершенной убежденностью, что кроме как самого человека, ничего вроде бы и более совершенного и нет в мире, и быть не может. Такой нечестивец, говорит Иоанн, приходит в помышлениях до мысли, или утверждения, что Бога просто нет. И так реально себя чувствует, и так реально чувствует мир вокруг себя.

Ясно, что нечестивый не может знать покаяния. Ну, словесно, содержательно да, информацию о покаянии, пожалуйста, может даже быть и начитанным в этом плане. Хотя вот в своей обычной будничной жизни, многие неверующие пользуются таким словом, как раскаяние, я раскаялся. Но то психологическое раскаяние, которое переживают люди, оно не есть покаяние. Хотя, раскаяние то же самое пробуждение любви. Только, есть любовь к Богу, а есть любовь к ближним, к людям. И вот эта любовь к ближним, к людям, она рождает чувство вины, а более глубокое и сильное, и даже раскаяние за свои поступки, которыми ты причинил какую-нибудь боль, неправду ближнему, оскорбил как-то, унизил его, уничижил. И это ему доставило боль, перевернуло его, или еще что-то с ним произошло, худое, плохое, печальное.

Уразуметь, что ты нанес что-либо плохое близкому, возможно, только имея любовь. Пробудившись в любви, пробудившись в каком-либо расположении к человеку. И тогда отсюда вина. А если это пробуждение любви более глубокое, серьезное, то тогда и раскаяние, что я так сделал, и естественно тогда, движение любви. Не как собственно чувства, которое часто доходит до всяких плотских вожделений и похоти. А как движение воли. Любовь, в движениях воли совершаемая. Она бросает нас навстречу к тому, кого мы оскорбили, обидели или унизили, кому доставили какую-либо неприятность, и теперь в любви пробудившись к нему, видим, что это мы сделали. И тогда человек кидается вопреки всему, что при нем в этот момент. Он был занят, оставляет всю занятость свою и бежит, чтобы утешить, помириться, чтобы вознаградить за причиненные утраты. Он находился в толпе людей, и могли подумать о нем, что угодно. Но уже, не оглядываясь на их молву, и на их мнение, откинув все это, бежит и просит прощение, даже при всех. Любовь забывает о себе самом. Так мы знаем это из опыта простых человеческих отношений друг с другом.

Там же, где пробуждается сокровенная любовь в человеке, та, которая Бога знает, та, которая знает своего Создателя, эта любовь личности. Она уразумевает свои проступки против Бога, свою законопреступность уразумевает. И тогда рождается покаяние, не просто вина, а покаяние. Поразительно воспоминание жития преподобной Марии Египетской. Мы соединяем это вместе с каноном, Великим каноном Андрея Критского. Каноном, в котором каждый стих, каждый тропарь, это выражение покаяния к Богу. То есть это слова, деяния, поступки и обращения непосредственно к Богу, совершаемые человеком, пробудившемся в любви к Нему.

И мы, оглядываясь на самих себя, обнаруживаем, что практически ничего не помним из того, что вчера звучало. Когда же сам канон звучал, едва ли какие-либо отдельные слова, отдельные фразы доходили до нашего…? мозга, больше разумение, нежели сердце. Только, может быть, у кого-то какие-то отдельные фразы, до сердца доходя, порождали некое чувство, близкое к покаянию, или хотя бы к скорби. Но читался канон дальше, шло деяние канона к следующей песни, и уже ничего не воспринималось, так, как это было, не воспринималось в покаянии. А то и некоторые тропари, а то и целые песни, вообще прошли мимо. А то еще и во время канона, разные помыслы о делах земных, о не исполненности тех или иных забот, начинали, сначала параллельно, потом торжествующе, с властью, и с силою уже, захватывая нас, удалять вообще от самого деяния и действования канона. И мы, хотя и стояли на коленях, со свечкой в руках, и, однако, совсем забыв об этом, находились далеко за пределами храма, и за пределами того, что звучало. Вообще, ничего не слыша.

Это и есть индивидное состояние человека, в котором мы с вами пребываем, в котором человек любит самого себя, верен и предан самому себе, и потому жизнь земная для него это просто реализация всех его бесчисленных дарований, возможностей, умений, способностей и прочего. С одной стороны он еще и одарен по рождению, с другой стороны он еще и научен разными образованиями, с третьей стороны он еще и сам активно развивался во всем. И поэтому, конечно же, в нем много всего, богатого. И во всем этом реализуясь, он утверждается, как все более и более человек с большой буквы, для которого уже и каноны вдруг Андрея Критского обнаруживают, для которого и Бога нет. Так законопреступление граничит рядом с нечестием.

Не чувствие заповедей Божиих, и не желание, и нехотение ходить по ним, а отсюда всякое отсутствие покаяния, и даже скорби о грехах своих, оказывается, ведет к жизни, где сплошь и рядом не по заповедям поступаем, а по своим талантам, по своим возможностям, по своему разумению. Тем более, что они у нас такие много развитые и много знающие. Мы не только мировую культуру знаем, не только все события нынешние, в мире происходяшие, из последних новостей все тоже знаем. Но мы, еще и в своих дарованиях продолжаем дальше развиваться и обнаруживать, что развиваемся успешно, так, что рукоплещут нам люди. Так, что и богатство умножается, слава растет, а возрастание в чинах и званиях тоже как-то добывается нами. Чем не человек, чем не превосходящий всех.

Только вот канон Андрея Критского вдруг обнаруживает, что нет. В делах за храмом превосходили. Мы, даже и в храме, многое что делая, и поя, и стоя, и предстоя, и читая, тоже превосходили, а в каноне оказалось, совсем никакие. Главное, нечем взять канон. Он скользит, как вода по стеклу, слова отскакивают, как горох от стенки. А, собственно, состояние вообще торжествующего, и выносящего, и носящего нас за пределами храмов в помыслах. Чем же взять канон? И только вот житие Марии Египетской как-то растепляет, житие как-то что-то оживляет, житие что-то добавляет такого, чего-то живого. Но все равно канон продолжает идти, и скользить мимо.

И, тем не менее, давайте задумаемся, почему канон поставлен не в первую седмицу, сразу весь? Хотя в первую седмицу он заявлен, а только на пятой седмице прозвучал полностью. Значит, от первой седмицы, где отдельными частями, на четыре части разделенный канон звучал с понедельника до четверга, а потом вторая, третья, четвертая, и половина пятой седмицы это что такое? Оказывается, это седмицы трудов Великого поста. Оказывается, чтобы не пройти мимо канона на пятой седмице, вчера, нужно было иметь какие-то труды Великого поста. Оказывается то, с чем мы встретились с каноном на первой седмице, должно было затем далее допробудиться, далее дожить. И в этом живом, пробужденном, прийти к сегодняшнему канону.

Значит, эти дни Великого поста, это были дни обретения какого-то такого устроения, которое вчера и сегодня удостоверило сие, подтвердилось Великим каноном, и оправдалось бы содействующею благодатью Божией. «Кого призва, говорит Господь, того оправда. Оправдались действия духовные, оправдались делания Великого поста, коими стяжалась благодать Божия. И теперь, когда мы пришли к канону, ее, благодатью Божьею поддержались все те труды, которые совершались эти 5 седмиц, и подтвердились, что они, эти делания, как раз угодны Богу. Потому и благодать поддержала их, потому и благодатно мы с вами ожили через эти действования и делания.

Так вот, вопрос, а что это за действия, а что это за делания, которыми мы трудились Великим постом, эти седмицы, и которые сейчас оправданы должны бы быть благодатью? Оказывается, это, по сути, по самой главной сути, это все действования нашего личного обращения к Богу. Все богослужение Великого поста, которое совершается с понедельника по пятницу, а именно эти дни являются богослужениями Великого поста по содержанию и по действиям, все богослужения оказываются об одном и в одно. Личное обращение к Богу, личное отношение с Богом, личное расположение услышать ответы Божии, и личная потребность войти в единение с Ним. Собственно, ничего другого по сути, по существу самих действований не происходило Великим постом в богослужениях.

Но лично к Богу восстать из глубин нашего сердца, может только личность, то есть то в нас, которое знает своего Творца. И, которое, по грехопадении Адама, или в грехопадении Адама, вдруг низвелось и сокрылось, почти до исчезновения, а теперь в любви к Богу, а значит, в покаянии к Нему, начинает раскрываться и подыматься навстречу. «Из глубины воззвах мя Господи». Из индивидной отстраненности, отделенности, законопреступности, восстающие в личность, имеют одно покаяние за предыдущую жизнь, за предыдущее состояние. Покаяние и любовь. А в любви личная потребность быть с Богом снова едино. «Я чадо Твое, Господи», и об этом все взывания наши.

При этом смотрите, в действованиях, одно дело содержание, которое идет, вернее, слова, не содержание, которые идут на богослужении, это все слова личного обращения к Богу. Но их недовольно и недостаточно. И тогда Великопостными службами идут еще и действования навстречу Богу, припадание к Нему в виде метаний, великих поклонов. Мы падаем великим поклоном перед Богом с молитвой. Вот молитвы на часах: «заутра услышь глас мой, Царю мой, и Боже мой». Это на первом часе. И так каждый день с понедельника по пятницу все пять седмиц. И в этом же возглашении на первом часе: «Глаголы моя, внуши Господи, разумей звание мое». И опять каждый раз поклон. Поклон не поясной, великий. Каждый раз припадание: «Господи, я к Тебе, услыши мя». А потом третий час: «ак апостолам Ты дал Духа Святаго, так и теперь Благий, не отыми от меня, но обнови нас, молящихтися». Обнови нас, молящихся Тебе. И в этом обновлении «сердце чисто созижди, и Духа Святаго Твоего не отыми от меня». И каждый раз, при каждом этом воззвании, опять метание к Богу, опять великий поклон.

Если искренне в этом всем присутствовать, пять раз на неделе, и все 5 седмин, а еще и впереди 6-ая, и еще три службы страстной седмицы с понедельника до среды, то ведь это же что-то же значит? И на 6-ом часе: «В раи дерзновенный Адамов грех пригвождей на кресте», и дальше тогда: «согрешений наших рукописание раздери, Христе Боже». И опять великий поклон, опять метание, а значит, искреннее припадание к Богу в глубоком, от всех души, из самой глубины стремление иметь, получить просимое. «Внуши, Боже молитву мою, и не призри моление мое. Аз к Богу воззвах, и Господь услыша мя». Вот уже удостоверение идет и на девятом часе «плотью смерть вкусивый, умертви плоти нашей мудрование». И дальше: «да приближится молитва моя, пред Тя, Господи», и дальше: «По словеси Твоему вразуми мя». А дальше: «Да внидет прошение мое пред Тя, Господи», и опять: «По словеси Твоему избави мя». Так любящий просит любимого. Так чадо просит своего отца. Так творение просит своего Творца. Так, угасший и вошедший во тьму, обращается, взывает к свету, чтобы от света снова просветиться и ожить. Так в грехопадении, сделавшийся мертвым, в этих воззваниях покаяния и молитвенных припаданиях к Богу оживает, вновь ищет быть ожившим. Из греха, ожившим. Из мертвенности по греху, ожившим.

И в подтверждение этому великие припадания и метания в поклонах на молитве Ефрема Сирина. «Господи, Владыка живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия, празднословия не даждь ми». Не даждь ми пасть и впадать в них, не даждь ми оставаться в них. А по старославянскому, по старообрядческому: «отжени от меня, отвергни, отложи от меня» всякое приражение таковых духов. «Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви даруй ми, Господи». И опять искренне, и опять все отложив, к Богу, единственно к Нему. Великое метание, поклон земной.

И наконец, третье прошение, в котором мы просим не видеть грехов близких своих, а наблюдать только свои грехи. И это прошение говорит о том, что это тоже действие благодати. Это тоже некий дар, который надобно иметь от Бога. И мы его просим у Него. И в этой способности не видеть грехов близких, оказывается, пробуждаясь, как личность сквозь индивид, пробуждаясь в любви к Богу. А вместе с Ним единясь, пребывая уже в Божественной любви к близким и ближним, мы зрим в них не грехи. Мы зрим в них не проступки, мы зрим в них очищенную любовью их нравственную красоту, их духовные дарования, их добродетели. Одни естественные, другие, у кого они есть, выше естественные. И кроме этого ничего другого зрить не можем, потому что во свете нет тьмы. И если ты направишь луч света в какую-либо тьму, то там, куда ты направишь этот луч, там тьмы тоже уже не будет, там будет только свет. Если ты любящий, светом любви своей освящая своего близкого и ближнего, то в нем, кроме как способности к любви и дарований Божественных, как естественных, так и благодатных, ничего другого в свете твоей любви увидеть нельзя. Потому что там, где свет любви от тебя, там развеивается всякая тьма у близких и ближних.

На святых угодниках мы видим это удивительное состояние, когда они, ну, вообще не видят грехов. Не реагируют на ужасные, преступные поступки, идут совершенно мимо вообще худых характеров. Приходит к ним просто разбойник, или же какая-нибудь блудница, или же какой-нибудь разгильдяй, или же какой-нибудь явно подлый человек, а угодник святой не видит ничего этого, и обращается к нему совершенно так же, как будто бы пришел сам любимое чадо, или любимый друг, или же искренний человек. Откуда это? От личности только это и есть.

Ибо в противовес личности, затмившейся человек в индивиде, от индивида он конечно же, из тьмы своей зрит тьму. И поэтому, сам, будучи лгунишкой, или вруном, подразумевает вранье других. Сам, будучи завистливым, подразумевает завистливость других, сам, будучи лукавым, полагает, что все вокруг лукавы. И ничего другого совершенно искренне не может видеть в людях. Более того, совершенно убежден, что жена, она такая, а муж, вот он такой, а дети мои, вот они такие, а родители мои, вот такие. И в этой запальчивости порою невозможно переубедить.

Но ведь есть же что-то хорошее, доброе? Не знаю, может быть и есть, но только я этого не знаю. — Ну давай, попробуем поискать. Вот сколько раз я уже пробовал, это занятие проводил с кем-либо, кто искренне пришел: «Помогите, что мне делать. Раздор, разборки всякие в семье». — Ну, давай попробуем, не будем просто останавливаться на самих раздорах и разборках, давай попробуем поискать вообще, а что в твоей семье составляет народ семейный, что в них есть доброго. Начнем давай, мужу говорю, с жены. Жене с мужа. Детям говорю, с родителей. Родителям говорю, с детей. И начинается удивительный труд. Человек пишет письмо своим родным и близким. При этом непременно в письме должен, в каждом письме, минимум две черты добрые отобразить того, к кому пишет. И минимум дважды ласково или очень по-доброму его назвать. Удивительно. Во-первых, не пишется это письмо. Во-вторых, не может человек найти даже два добрых качества, в третьих, найдя, не может назвать добрым именем, или добрым ласковым словом, обращаясь к другому, как любящий. Не может. Но вот кладутся при этом поклоны. Кается человек об этом. И наконец, получается. Письмо написалось. По всем правилам, и два качества найдено добрых, и два раза назван по-доброму другой человек? Да. Первое письмо, второе, третье, седьмое, и на восьмом неожиданное вдруг: «Какая же у меня жена, неожиданное вдруг — какой же у меня муж, неожиданное вдруг, — какие же у меня родители. Неожиданное вдруг — какие же у меня дети. Глаза открылись. Какие глаза? Любящие. Чьи глаза? Любящего. Кто же такой этот любящий? Оказывается, лично проснувшийся.

Там, где это личное пробуждение, там непременно начинает быть свет любви. Но тогда тьма уходит. Где из этих писем, в каком-нибудь из них какие-либо укоры? Нет. Где в этих письмах, в каком-нибудь из них какие-либо удостоверения зла, худых поступков, слов? Нет. Да, конечно, человек писал по заданию, специально не выписывая это все в письме. Но поразительно, в 5, 6, 7-ом письмах, у него даже мысли об этом написать не возникло. Если еще в первых двух, трех, еще появлялось вот, некое борение было, написал доброе, а хочется непременно сказать, а вот все-таки ты такой. Назвал как-то по ласковому, а все-таки хочется сказать, что, а временами ты во такая вредина. Эти позывы были. Но они потом начали исчезать. К 5-му письму их уже нет, а в 6-ом. 7-ом вообще даже в памяти дыхания даже этого не осталось. Так пробуждается, оказывается, человек.

Так дни Великого поста, это двойное пробуждение, пробуждение любви. К Богу, которое совершалось здесь на службе, во всех движениях и особенно действованиях, движениях, во всех словах. Но особенно в дейсвованиях, в движениях к Богу. А выходя со службы, во всех словах и действованих, и движениях к родным и близким, сотрудникам, ближним. И тогда, в этом-то свете любви неожиданно вдруг все равно воспоминаемые поступки, или же вдруг увиденные огорчения и обиды, нанесенные близким, рождают естественное движение любви, это чувство вины перед близким, раскаяние за себя перед близким, и скорбь к Богу за то, что так делал. И, в конечном итоге, покаяние к Богу.

Так Великий пост восстанавливает нас из того ужасного падения, которое совершилось однажды в раю, и многократно продолжало совершаться из поколения к поколению до нас с вами. И многосотенно совершалось нами с вами, в собственной нашей жизни, от рождения до сегодняшнего дня. Преодолевалось падшее. Сквозь индивидные заторы пробуждалась личность. Блудный сын, впавший в индивида, пробуждался, приходил в себя как сын, как личность, и обретался в удивительной, дивной, любящей поддержке Бога своего, обретался в силах расти в этих поступках и деяниях личности. И первое из них, это покаяние. Нет другого явного свидетельства пробуждающейся личности, кроме как покаяние.

Дай-то Бог, чтобы это хотя бы отчасти было нами с вами пережито за дни Великого поста. Правда, единицы из нас с вами трудились с помощью Богослужения Великого поста. Потому как большая часть, к сожалению, на службах с понедельника по пятницу не бывали. И среди слов богослужебных, обращаемых к Богу, и поэтому воскрыляющих нас, в глубинах падшего наше живое, личное, этих слов не знали, не слышали. А уж тем более действований Великопостной службы тоже не прилагали, не применяли постоянно и регулярно, из дня в день. И может быть, по этой причине, то, о чем я сейчас говорю, как-то странным кажется, и не ясным, о чем это. Но может быть еще, сообразить умом можно, что говорится, но в опыте как-то не ведомо, потому, что самого опыта не было.

И, тем не менее, стояние Марии Египетской, Великий канон Андрея Критского, литургия преждеосвященных даров, и причастие преждеосвященных Тела и Крови Господа, это все реально сейчас, в жизни нас, стоящих здесь в храме, произошло. Хотя бы один раз за все 5 седмиц. Но коли пришли, коли произошло, коль были на этой службе, давайте побудем и на 6-ой, хотя бы где-то, на чем-нибудь. А потом, на страстной седмице, хотя бы на какой-нибудь службе, или понедельника, или вторника, или среды, службы прежде освященных даров со всеми предваряющими, приуготавливающими частями службы, как великое повечерие, утреня, часы, изобразительны.

Ну и конечно же, положим себе на сердце, на будущий год непременно все-таки побыть Великим постом в некоторой большей полноте, нежели в этом году. Чтобы, хотя бы из года в год, на возрастном своем пути двигаясь от юности к зрелости, а кто-то от зрелости к старости, а кто-то в старости, уже приближаясь к порогу смерти, все-таки иметь труд пробуждающейся личности, ищущей своего Творца, и в любви к Нему имеющей покаяние, как свидетельство этого пробуждения. Аминь.

Расшифровка: Байрамова Н.Л.