Исповедание веры в повседневной жизни

Прот. Анатолий Гармаев, 2004 г.

Впервые об исповедании веры мы заговорили на анализе детских летних поселений, которые ежегодно устраиваются училищем. Свое педагогическое служение студенты осуществляют в двух сменах: июньской и июльской. Каждый раз собирается до ста двадцати детей от 7 лет, из них около сорока подростков от 12 лет и старше.

По окончании смены дети, приезжая домой, попадают в обычную полуверующую или неверующую среду своей семьи, своих родственников, а также улицы и школы. Из бесед с родителями, дети которых не один год приезжают к нам на летние поселения, обнаружилось, что не все ребята выдерживают давление прежней этой среды. Часть из них очень быстро и легко отказывается от тех добрых навыков и устремлений, которые усвоились ими за 21 день смены.

Некоторые дети приезжают на два срока подряд, и, конечно, усваивают больше и глубже. Но и они по завершении поселения тоже выдерживают не более полутора месяцев. Как наблюдают родители, они скоро теряют все или почти все обретенные навыки. Мы же к началу следующей смены, т. е. через год, этих детей порой не узнаем. Конечно, возраст дает о себе знать, и, становясь старше, переходя от детства к отрочеству, дети по-новому переживают себя. До этого они шли за взрослыми. Теперь следуют самим себе. Что усвоено в собственный нрав, то теперь выходит в поведение и усваивается в глубину. Увы, видно, что худого у многих усвоено куда больше, чем доброго.

В таком, порой очень тяжелом внутреннем вольном или невольном разногласии, все отрочество. В силу этого, по нашим наблюдениям, большинство детей современной семьи с 10–11 лет вступают в период видимого ослабления доброты в нраве. В подростковом возрасте начинается в ребенке очень быстрое прогрессирование худого. Было всеми замечено, что, неоднократно приезжающие к нам дети становятся из года в год все хуже, хотя большинство из них в течение года посещает воскресную школу и живет в церковной среде. Тем не менее, наблюдается повальное ухудшение нрава. Объяснить это можно тем, что доброе, которое ребенок воспринял на поселении, он не удерживает, ибо не может устоять перед средой, в какую попадает, и в результате не только теряет доброе, но часто и набирается худшего.

Так впервые встал вопрос об исповедании веры, и, прежде всего, в среде своей семьи. Дело в том, что целый ряд различных обычаев, заведенных на летнем детском поселении, разногласятся с обычаями семьи. Например, самый простой обычай — быть за трапезой всегда в молчании. Только во время ужина позволяется общение, негромкий разговор, а завтрак и обед всегда проходят в тишине. К сожалению, даже в верующих православных семьях это не принято. Поэтому ребенок, попадая в свою семью, этот навык теряет буквально за две недели.

Молитвы перед трапезой и после нее имеют свой определенный чин. В семье же часто оказывается, что этот чин значительно упрощен, буквально до «Господи, помилуй. Господи, благослови». Ребенок же, усвоив «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся», первое время пытается внедрить это в своей семье, становясь в некотором роде катехизатором. Но в итоге сдается и вливается в строй, заданный семьей. Родители какое-то время приветствуют и даже умиляются ребенком, наблюдая его ревность. Но все равно своей привычной будничной домашней жизнью подавляют в нем эту добрую инициативу.

Еще более пагубной является школьная среда. Так, на поселении идет особенная работа над налаживанием отношений старших и младших: младшие по отношению к старшим учатся почитанию, старшие по отношению к младшим — заботе. Эти два свойства по мере возможности усваиваются детьми, но удерживаются очень слабо. Для того чтобы эти качества сохранить, необходимо постоянное присутствие доброй среды, в которой ребенок мог бы получить поддержку, либо сам ребенок должен иметь внутреннюю решимость на преданность вере, поселению и Церкви, чтобы хранить усвоенное.

Еще более суровое давление оказывает улица. Дети, которые большую часть свободного времени проводят во дворе, после поселения, попав опять в уличную среду, совершенно теряют все обретенные навыки благочестия и добронравия. В результате они буквально через месяц становятся неузнаваемыми.

Еще одна причина необходимости воспитания исповедания веры выявилась на семейном поселении. За двадцать один день проживания в поселении, где совершается очень напряженный, большой труд над собственным нравом, родители (в основном — мамы, отчасти — бабушки и совсем немного отцов, которых на 70–90 человек смены бывает от 2-х до 7-ми) проходят достаточно серьезную школу встречи с собственным нравом. Встречаются как с худым, так и с добрым в себе. При этом совместная задача наша и родителей — худое отсечь, а доброе воцарить. Над этим идет кропотливейшая работа, и результаты, если человек идет за нами, всегда бывают положительными. В первую очередь происходит ясное осознание необходимости испытания самого себя. Это как раз то, о чем говорят все святые отцы и особенно святитель Феофан Затворник. Без испытания самого себя, без умения наблюдать внутренние механизмы, без способности видеть причины своих поступков сколь-нибудь серьезного воцерковления быть не может. Поэтому необходимость испытания себя достаточно отчетливо усваивается практически всеми взрослыми, даже теми, которые поначалу категорически не желали входить в этот труд.

Кстати, мы обнаружили, что из 30–40 человек взрослых, приезжающих на семейное поселение, две трети к действиям испытания себя относятся весьма настороженно, некоторые же вообще с внутренним отвержением, нежеланием входить в это испытание. На родовых советах начинаются отказы от предлагаемых действий, происходит переживание смущения, испуга перед необходимостью раскрыть причины своих поступков. Но к концу смены испытание себя все же осознается как действительно необходимое действие в жизни православного человека. Удержать же испытание себя дома почти никому не удается.

Такой вывод был сделан после многих лет устроения семейных поселений. Немало семей, не один год приезжающих на поселение, констатируют, что самостоятельно удержать испытание себя, а тем более самоукорение, о котором пишет прп. Авва Дорофей, не получается. Но как без этого воцерковляться? Даже «и самые изречения святых отцов мы употребляем сообразно с лукавою волею нашею и к погибели душ наших» (Авва Дорофей, «Душеполезные поучения» — о самоукорении, стр. 95. 1994 г.). И так происходит с каждым из нас, кто не имеет навыков испытания себя. Мы не отдаем себе отчета, что делаем и из какого внутреннего состояния совершаем свои поступки.

Немало различных качеств воспринимается взрослым человеком на поселении как значимые, важные для устроения его семейной жизни. Работа, которая происходит во время семейного поселения, дает свои плоды и результаты. Но по возвращении домой эти плоды удержать почти невозможно. Требуется особенное внутреннее расположение и воспитанный в себе навык исповедания веры.

Третья причина, заставившая поднять вопрос об исповедании веры — это обучение и пребывание наших учащихся на дневном отделении. Увиделось, как совсем простые, обыденные послушания на деле оказываются серьезнейшим испытанием церковности человека. И наши учащиеся не выдерживают этого экзамена. Даже те, кто показывает хорошие знания по богословию, истории церкви и различным видам педагогики, попадая, например, на кухню, обнаруживают порой вопиющие нестроения в собственном нраве, печальное несоответствие себя Господу, несообразование с Церковью. Иногда на минуту впадаешь в малодушное обезсиливание, когда видишь, что положено уже три года работы над тем, чтобы учащийся сделался церковным человеком по своему нраву, а он, выйдя на кухню, вдруг обнаруживает, что никакого нрава церковного вовсе не имеет. Малейшее усугубление ситуации, малейшая жесткость условий, в которых совершается служение, воспринимаются уже как обстоятельства чрезвычайные. Хотя, в действительности, ничего сверх элементарных требований к гигиене, к порядку на столах или к обслуживанию ближних ему не предъявляется. Но малейшее умножение простых требований может вызвать бурю противлений, внутреннего нестроения, неспособности хранить церковный нрав.

В училище строго поставлено, чтобы все учащиеся, даже волгоградские, проживали в общежитии во все время своего обучения. Тем, кто живет в Волгограде, разрешается уехать домой раз в два месяца на одну ночь. Чем это вызвано? Первые годы нашим волгоградцам благословлялось ездить домой в любой день. Обычно они уезжали вечером, а к началу занятий возвращались. Через полтора года выяснилась причина, почему учащиеся рвутся домой. Оказывается, по приезде домой он получал приготовленную мамой еду, ванну, свое любимое кресло, телевизор, газеты, книги, среди которых мог оказаться детектив или приключенческий роман. Таким образом, наши волгоградские ученики имели возможность раз-два в неделю уехать и «отдохнуть» от церковного уклада. Естественно, встал вопрос об исповедании веры. Оказалось, никто об этом и не думал. Тогда было принято решение, чтобы эту льготу, противную спасению, волгоградцам запретить, разрешив поездку на одну ночь в два месяца.

Еще острее вопрос об исповедании веры встал в связи с каникулами у учащихся. Летом все три месяца мы находимся в педагогическом служении, поэтому каникулы у нас в сентябре. На это же время предоставляются отпуска для сотрудников училища. По возвращении с каникул мы собираемся всем составом учащихся и сотрудников в большой круг и рассказываем, как мы провели каникулярное и отпускное время. Обнаружилось, что каникулы становятся рубежным событием, в котором испытывается способность к исповеданию веры. Почти все учащиеся первых трех лет обучения к исповеданию веры дома были не готовы. Навыки, которые они в течение года держали в училище, а именно: распорядок дня, утренние и вечерние молитвы, уклад седмицы, среда и пятница — постные дни, воскресное богослужение, благочестивые отношения друг к другу, отложение всех развращающих действий (телевизора, праздных разговоров, осудительных «перемываний косточек») — терялись иной раз уже с момента посадки в поезд. Дважды в год, в зимние и осенние каникулы, получив льготу от занятий, бдений и трудов над нравом, учащиеся наши совсем оставляли все церковное и, порой, отдавались «всем тяжким», какие только сохранялись и оставались в душе человека из прежней его домашней жизни. После каникул обычно начиналась большая работа у духовника. Я постоянно принимал на духовную беседу, исповедовал.

Надо отдать должное, в учащихся воспитывается совестливость, поэтому никто из них не скрывается от исповеди и духовника. Все, что пережили на каникулах, чистосердечно рассказывают с искренним сокрушением и скорбью. После таких бесед идут на покаяние. Поэтому труд духовника бывает в два-три раза более объемным после каникул. Через все это вопрос об исповедании веры оказался вопросом для нас значительным.

В конечном итоге, каникулы, как рубежное событие, были взяты в особое педагогическое окормление. Перед отправкой домой стали проводить беседы, настраивающие на жизнь во время каникул, за месяц началась работа над тем, с чем придется встретиться дома. Каникулы сделались у нас важным воспитательным событием, направленным на формирование в человеке способности к исповеданию веры, удержанию добрых навыков, которые обрел наш учащийся, и стоянию в них несмотря на то, что окружающая среда будет совершенно противоположна этим навыкам.

Четвертая область, откуда заявил себя вдруг вопрос об исповедании веры — это жизнь сотрудников училища. Набрать для училища кадры со стороны нам не удалось. Первые 3–4 года нашего существования мы приглашали преподавателей из города. Занятия у нас вели профессора государственного университета и наши городские священники (два года преподавал архимандрит). Но итоге мы отказались от поурочно приходящих преподавателей. В силу своей занятости они приходили на один урок и далее не могли участвовать в жизни учащихся.

А для нас, как для училища, воспитующего воспитателей, а не просто преподавателей Закона Божьего, было жизненно необходимо их участие в дальнейшей жизни своих подопечных, участие в педагогических советах, где подробно рассматривается проблема сообразования души, жизни и служения тем знаниям, которые учащийся получил на занятии. Преподаватель на занятии дает лишь содержание и затем спрашивает его на экзамене. Для нас это недостаточно. Нам важно, чтобы какая-то часть содержания того или иного курса обрелась в личной жизни ученика не как знание, которое он будет кому-то затем преподавать, а как его собственный поступок, его личное отношение к Богу, людям, к своим подопечным — детям и подросткам, его умение жить с ними рядом и собственным обращением с ними и примером исполнять дело их воспитания. Поурочный преподаватель не способен этого сделать, потому что не имеет на то ни времени, ни возможности.

Поэтому нам пришлось выращивать свои собственные кадры. За 10 лет из шести выпусков собрался нынешний преподавательский состав училища. Среди них три священника, два диакона. Вместе с тем явилась для нас совершенно по-новому тема исповедания веры. После пятилетнего пребывания в училище в качестве учеников наши выпускники вступают в новый статус — статус преподавателя, сотрудника училища и, соответственно, в иной характер пребывания в церковном укладе. Для большинства молодых специалистов первый год пребывания их в новом статусе неминуемо обрушивает на них множество неожидаемых внешних и внутренних искушений.

Оказалось, что многие из них не способны удержаться в том церковном порядке жизни, какого они держались будучи учащимися. Режим сотрудника в его отношениях с Богом свободный. Нужно самому хранить доброволие, ревность к Богу, молитву, богослужение, пост. Самому трудиться над правилами Церкви, быть искренним, правдивым и честным, жить по совести, вере, чувству долга и взаимодавства, всегда благодарить Господа и для всего этого иметь самоукорение, т. е., как минимум, быть расположенным к замечаниям, уметь признавать свои ошибки, исправлять их, уметь смиряться перед событиями, обстоятельствами и характерами друг друга, терпеть, иметь мужество, инициативу, бодрость духа и ощутимую меру ответственности, по которой только и возможно положиться друг на друга. В этом сотрудникам и преподавателям необходимо являть пример, быть той закваской, от которой должны формироваться в своем нраве, благочестии, добронравии, своей вере наши ученики. Теперь уже, на примере сотрудников, совсем отчетливо выяснилось, что исповедание веры само по себе не есть качество, возможное к немедленному исполнению.

Исповедание веры есть тот точный критерий, который обретается постепенно по мере воцерковления человека. Это критерий действительного воцерковления, и как последнее имеет свои этапы, порой очень продолжительные, многолетние, так и исповедание веры, как реальный плод каждого этапа, имеет много ступеней, в которых отражается правда постепенного обретения внутреннего человека. Мы увидели, что вне исповедания веры, собственно, церковного человека и нет. С того времени, как уразумели, что воцерковление осуществляется в исповедании веры, мы, чтобы не вынуждать сотрудников лукавить, с меньшей жесткостью и строгостью стали требовать от них христианского поведения. В действительности они и не могли его реально исполнить. Выполняя же его образ чисто внешне, они, практически, выходили к тому краю, где начиналась ощутимая потеря внутреннего человека.

Стало ясно, что целью воцерковления должно стать исповедание веры. Если оно и способность к нему есть в воспитанниках, значит воцерковление происходит. Если нет, значит, происходит что-то-либо предварительное перед действительным воцерковлением, либо параллельное с ним, превращаясь в некоторую обманчивую видимость, под которой почти ничего не происходит, и что и обнаружится со временем самой жизнью; либо что-то даже и противное воцерковлению, о чем Господь в свое время сказал: «гробы повапленные», «порождения ехиднины», «отвечу вам — не знаю вас».

Мы увидели, насколько внимательно нужно относиться в Церкви к устроению любого учебного дела. Научить внешней видимости, не наблюдая, что происходит при этом с внутренним человеком, будет означать заложить мину замедленного действия под отдельные строения, а в итоге и под все здание Церкви.

Читая немало пророчеств богомудрых отцов Церкви о временах, когда под внешней парадностью, видимостью и благолепием внешней церковной жизни будет скрываться невоцерковленная душа, способная к различным тайным или явным безчинствам; читая о монахах, которые будут как миряне; о священниках, которые будут как светские нецерковные люди; о мирянах, которые будут прилеплены к земным ценностям, — читая обо всем этом, мы всякий раз ужасались и приходили в тихую растерянность, недоумевая, каким образом все это произойдет? Тем более, наблюдая сегодня подъем духа, явное возрождение православной жизни в стране, невольно радуешься дивному благословению Божьему, с силой и вседержительной властью произливающему нам эти удивительные времена.

Но, вглядываясь сегодня в свои искренние труды по воцерковлению десятков, сотен людей: взрослых, молодежи, подростков, детей — мы видим со всевозрастающей ясностью, что при обучении церковному укладу, церковной жизни от нас нужны не только вдохновенный порыв навстречу Богу и живая инициатива, но и точное знание дела. Нужно понимать, что есть исповедание веры, нужно точно знать, как оно и какая часть его в том или ином церковном возрасте обретается, и нужно хорошо, очень надежно всему этому, а в итоге — церковному порядку жизни — учить. Иначе в ряде случаев печальных плодов нашего мнимого воцерковления не миновать.

Последние времена с их катастрофическим ухудшением нрава не сами по себе наступают и не потому придут, что Богу так угодно. Это ведь люди в своем упрямстве во зле, в своей нерадивости о себе самих и о ближних, в своих ложнодушевных (неблагодушных) упованиях на Бога: сей, лишь бы сеять, Бог Сам взрастит — в итоге приведут состояние нрава — своего и ближних — к последним временам. Когда сеем, мы ведь даже порой не смотрим, какого качества семена, и подготовлена ли почва, и то ли время для посева, и тот ли вообще сезон года, и каков сеятель, и готова ли техника и все нужное для ухода за проростками, тот ли способ сеяния, оттуда ли мы начинаем вообще само дело, согласно ли с Богом делаем и ведем его.

Уже сейчас мы видим, как люди, сотнями принимавшие крещение в первые годы перестройки, сегодня заходят в храм раз-два в год, другие помнят о своем крещении только ради того, чтобы носить дорогие крестики, третьи даже и забыли о том, что крестились.

Сколько венчанных пар ныне уже разошлись, а из оставшихся сколько венчалось вовсе не для того, чтобы жить церковно. Сколько подростков и молодежи из тех, кто активно посещали воскресную школу, с возрастом оставили не только ее, но вместе с нею и Церковь. Сколько священников с ревностью учились в одно-двухгодичных епархиальных училищах, затем после скорого рукоположения горячо служили на приходах, а затем, спустя пять-десять лет стали скатываться в обмирщение, в богатство, в знатность, а в итоге — в охлаждение веры и во множество различных грехов, так что стала теряться видимость не только благочестия, но даже и простого приличия. Сколько монахов и монахинь, не подозревая ничего об исповедании веры, приняли постриг и теперь мучаются, обезсиливая под гнетом своих прежних худых привычек и мирских, а то и светских навыков жизни и взглядов на жизнь.

Часть и наших выпускников окончили училище в те годы, когда обучение в нем было трехлетним. Что мы успели дать им за те горячие и искренние три года? Нам казалось — много. Теперь, когда прошло пять-шесть лет после их выпуска, когда искушения навалились на них с той стороны, с какой каждый из них совсем не ожидал, когда они стали падать под их ударами, как новобранцы в афганских смертельных переделках, мы увидели, что к исповеданию веры мы их совсем не приготовили. Действительно, в те годы мы об этом сами не подозревали. Теперь участвуем в каждом из выпускников, как можем, но многое уже поздно. В одном мы уже не успеваем, в другом сами они не идут за помощью, а где-то еще и обходят стороной, чтобы из-за нас «свое» (греховное направление жизни) вдруг не сорвалось.

Те выпускники, что остались в училище и теперь как сотрудники продолжают свое воцерковление, трудятся, как могут, над своим нравом. Это трудно — на глазах у всех, нигде не спрячешься, при постоянном разговоре об исповедании веры.

В итоге появилась еще одна, большая область воспитания, обращенная уже не к сотрудникам, а к учащимся. Это — формирование правильного отношения последних к преподавателям и сотрудникам, особенно к тем, кто, будучи предоставлен сам себе в исполнении ряда строгих правил и обычаев, жестко требуемых в училище от воспитуемых, выполнять эти правила и обычаи не в силах и может иной раз сильно выделяться своими неожиданно худыми проявлениями, элементами своего нрава, отдельными высказываниями. Общежитие ставит учащихся и сотрудников в очень близкие отношения, в которых упрятать свой нрав никому невозможно.

Более того, мы увидели, что его и не нужно прятать. Необходимо, насколько ты можешь, хранить благочестие по своей совести, по чувству долга и по вере. Но специально прятать нрав ради того, чтобы составить мнение о себе, никак нельзя. Когда и это было всеми принято, понято, тогда и сотрудник оказался свободным быть таким, каков он есть, а в этой свободе, непринуждаемый делать из себя ложное, наведенное благочестие, оказался человеком грешным, которому свойственны и слабости, и, порой, нехождение на службы, и опаздаания на те или иные события училища. Такой период — неизбежное время болезненного переживания вскрывшегося худого нрава, без преодоления которого невозможно дальнейшее движение.

Об этом нужно теперь говорить. С одной стороны, для того, чтобы было ясно, что может происходить с человеком; с другой — как к нему и к его поступкам относиться; с третьей — как быть ему самому, а равно каждому из нас, когда подобное начнет происходить и с нами.

Открылась очень серьезная и большая область исповедания веры, в которой нашим воспитанникам нужно было учиться правильному расположению к священникам училища, преподавателям, сотрудникам, при том, что порой у последних видны были крайне худые черты характера, грехи, слабости, немощи, а бывало, и капризы, взрывы гнева, жадность, чревоугодие, у кого-то и блудливость. Мало ли что проявляется в каждом из нас как в человеке. При этом важно было сохранить и умножить почитание к ним как к преподавателям на занятиях и как к воспитателям вне уроков. Неверующему человеку в этом во всем очень просто потеряться. Эти растерянность, разочарование и недоумение, отвержение и возмущение и происходили первое время, пока не начался труд над исповеданием веры в нашей повседневности, в наших обыденных отношениях друг к другу.

Верою прими старшего и чти его, потому что Бог сказал: «Чти». Родителей не выбирают, равно и не ты выбирал старшего, но Бог тебе его дал. Смиряйся в обстоятельствах под вседержительную волю Бога, иначе зачем говоришь: «Верую во Единого Бога Отца Вседержителя»? Не злорадствуй над промахами старшего и не торжествуй над его слабостями, не пересуживай с другими его поступки, но прими его как часть единого Тела Христова, где ты такая же часть, как и он, и над вами обоими трудится Господь, с каждым — особенным образом, ища всех вас сохранить как единые с Ним чада одной Его Церкви, Его Тела.

Исповедовать веру во Христа — значит все, сказанное здесь, реально чувствовать и совершать в каждый момент нашей будничной жизни. Не потому, что накажут за неисполнение, а потому, что верою ищешь быть со Христом и потому быть со старшими в заповеданных Им отношениях. Только все оказалось не таким простым. Легко призывать к этому, легко откликаться собственными пожеланиями к самому себе. Совсем иное — переместиться в область воли и духа, то есть в реальные отношения и поступки.

Наконец, последняя сфера, где появилась необходимость рассмотрения вопроса об исповедании веры — это наши общинники: жители города, которые окормляются у училищного священства. На сегодня в общине три священника: я и два отца Сергия. У каждого есть свои прихожане, которые наставляются в церковной жизни. Удержать церковные обретения в своей семье, где нередко вторая половина не желает воцерковляться, а то и вообще пьет, где дети пришли в подростковый возраст и категорически восстали против своих церковных мам — в этих условиях устоять в едва обретаемом церковном нраве — задача самая трудная. Здесь вопрос об исповедании Христа стоит особенно настойчиво. Эта сфера оказалась на сегодняшний день самой сложной и самой неустроенной в плане духовного и нравственного руководства. Насколько порядок ведения учащихся в училище имеет хоть какие-то черты разработанности, настолько плохо устроено дело окормления наших общинников. Они это знают, об этом скорбят и, тем не менее, с надеждой и терпением всегда ждут и просят помощи. И на события, которые мы устраиваем специально для общинников, чтобы дать им некоторую возможность общего наставления, всякий раз приходят с желанием.

Помимо этого есть целый ряд многодневных семинаров по сообразованию души, жизни и служения с церковными знаниями, проводящихся для всех учащихся и сотрудников училища, на которые всегда открыты двери и для общинников из города. И постоянно несколько человек из них находят возможность быть на этих семинарах — настолько велика внутренняя жажда и потребность укрепиться, устояться в благочестии и добронравии, получить конкретный ответ, как быть в той или иной ситуации.

При тщательном разборе домашних напряжений, а также ситуаций на работе или в среде друзей выяснилось, что эта область нам (воспитателям и духовникам) малознакома. Мы часто не знаем, что посоветовать, что подсказать, как себя вести в той или иной домашней перебранке. А подсказать нужно, но не в общее пожелание, а в то самое сердечное расположение, в котором подхваченное слово сообразует и душу, и дух в верный поступок, благословленное отношение и в точную мысль, которыми домашнее нестроение действительно выправится лучшим образом.

Что же есть само исповедание? Это когда, даже если никто не делает, ты один делаешь. Когда такое простое правило было дано детям, они очень легко и быстро его уловили. Это правило родилось именно в связи с необходимостью дать руководство детям, уезжающим домой. У них возникли вопросы. Надо ли, приходя в школу, креститься перед порогом? Надо ли, выходя из школы, тоже креститься? Можно ли говорить: «Спаси Вас, Господи» своим друзьям или учителям школы? Ответ был прост: во внешних проявлениях в школе и на улице не нужно совершать видимых знаков христианства — креститься, громко читать молитвы, ибо никто не должен знать по твоим внешним проявлениям, что ты церковный человек. «Как, не надо никому говорить, что я хожу в церковь?» — спрашивает ребенок. Не говори, если тебя не спросят.

А как же тогда исповедовать Христа? Исповедуй Христа теми качествами, которые ты обрел в летнем поселении: почитанием к старшим — это твое исповедание Христа; заботой о младших — это твое исповедание Христа, не говори ни слова о Господе, но внутренне все делай Ему. Этою верою и совершай все церковные качества. Ты обрел способность молчать за трапезой — вот и молчи, все будут говорить, а ты молчи. Покушал — помолись про себя, поблагодари Господа, встань и иди, а внешне ничего не выражай, только будь молчащим за трапезой. Ты научился быть искренним — будь таковым и не скрывайся.

Когда тебя спрашивают, не пытайся обмануть, слукавить, говори так, как есть. За худые поступки тебе будет наказание, принимай эти наказания без всяких обид и без ответной злобы или мстительности тому, кто тебя наказал, как бы он на тебя ни обрушился. Сам признайся первым, но и прими наказание, которое обязательно должно произойти, и этим помоги сам себе отсечься от того греха, который привел тебя к этому поступку.

Так мы наставляем детей в разговоре с ними перед концом летней смены. И такой разговор доступен для них и ясен. Другое дело, что совсем не просто все это выполнить. К принятому наставлению нужно иметь за душой еще что то, чтобы его выполнить.

Что же в себя включает исповедание? Никто не делает, а ты делаешь. Сколько времени надо делать? Оказывается, это надо делать не одну неделю и не один месяц, а стараться сохранить на всю свою жизнь, получив начальное в поселении, и дальше по жизни укреплять и умножать. Господь ищет умножения, усовершенствования качества исполнения служения Ему, угождения Ему.

Чтобы угодить Богу, надо быть столь совершенным, как совершенен Отец Небесный. Это возможно только через Самого Господа Иисуса Христа. Сколько бы человек ни был в Церкви, сколько бы он ни жил на земле, воцерковляясь, он будет постоянно следовать заповедям Господа и в общении с Ним, в Его благодати будет усовершаться в угождении Ему. И чем более он будет в благодатном общении с Богом, тем больше он будет иметь именно то качество исполнения поступков, какого хочет от него Господь. И нет конца этому процессу усовершения, а значит нет конца процессу исповедания веры, т. е. качественного исполнения тех добрых расположений и действований, которые усваиваются со входом нашим в церковную жизнь.

Легко принять исповедание в момент рассказа о нем, но совсем не просто его исполнить в жизни. Оно требует от нас сугубых качеств, без которых не может быть и его самого. Преподобный авва Дорофей пишет в своем учении о добродетелях, что ни одну добродетель невозможно исполнить или устоять в ней, если ты не будешь иметь терпения и мужества. Исповедание непременно включает в себя эти два качества. Без них оно невозможно.

Либо ты струсишь, и, не имея мужества, сдашься, поступишь так, как все поступают, и пойдешь за неверующими. Либо ты, имея мужество, сохранишься в добром качестве, но потеряешь расположение какого-то числа людей, которые были с тобою до твоего воцерковления. На эту потерю требуется решимость, движимая и укрепленная верностью Христу.

Каждое из качеств нужно воспитать. Не только дать наставление о нем в желаемый образ, но и найти тот случай в жизни, когда оно реально будет пережито как зачин, и далее еще не один раз упражнять и упражнять его ради его развития, укрепления, пока не переживется кульминация, через которую ребенок, подросток или взрослый окончательно и необратимо встанет в это качество и уверенно пойдет с ним по жизни.

Есть еще одна важная особенность в исповедании. Совершив мужество, устояв в качестве, необходимо не только сохраниться, но и умножиться в ревности богоугождения. Можно мужественно пережить событие и при этом ревность о богоугождении потерять, будучи захлестнутым ревностью о мнении окружающих людей, т. е. соблазниться помыслом тщеславия.

Особенно трудно подросткам в возрасте 10–12 лет. Вот, сверстники поднимают тебя на смех за то, что ты выражаешь почтение учителю, которого никто не уважает. Ты будешь один выполнять его поручения и выказывать ему расположение. Но для этого надо проигнорировать мнение окружающих сверстников, потерять их как признающих тебя своим, а чтобы в этой потере не погрешать, нужно иметь еще и ревность об угождении Богу, чтобы не впасть в гнушение сверстниками. Да, ты мужественно держишь себя белой вороной среди черной стаи, но при этом ты внутренне не должен на них озлобляться, считать их людьми второсортными, чтобы не сделаться тем самым иноком, которого прп. Авва Дорофей описывает в своем поучении. Некто из иноков выказывал необыкновенное смирение и кротость. Однажды его спросили: «Как ты можешь так делать, как располагаешься внутренне, чтобы иметь ко всем такое смирение и кротость?» Тот ответил: «Эти лающие псы недостойны моего внимания». Он внешне был благочестивым, но впал в страшную гордость. И ты можешь оказаться внешне исповедником Христовым, имеющим даже мужество, а внутренне — самым противным Богу человеком, потому как будешь гнушаться ближними.

Ревность об угождении Богу на уровне честных и правдивых сердечных расположений оказывается важнейшим качеством внутреннего исповедания Христа. Если ты исповедуешь веру, а верою слышишь Господа своего в искреннем обращении и сердечном расположении к Нему, то твоим внутренним отношением со Христом является угождение Ему. Ревность об этом и становится важнейшим основанием исповедания.

Для наших прихожан из города, учащихся и сотрудников училища исповедание веры происходит в любых повседневных обстоятельствах. Оно в том, чтобы угождать Богу исполнением Его заповеди: «возлюби Бога Своего» — и отсюда происходящей второй заповеди: «возлюби ближнего своего». Любить ближнего — это не значит схватить ребенка за уши и поставить его утром на молитву. Совсем не в этом заключается любовь. Она заключается, прежде всего, в том, чтобы ты был чуток к ближнему, понимал его немощи, в том числе немощь его веры, недостаток ревности по вере и потому невозможность утром стать на молитву. Или встать, но не прочесть полное правило. Ревнующий об угождении Богу любит ближних и нисходит к их немощам. Оказывается, можно с сыном пойти собирать грибы, оставаясь исповедником веры, потому что Господу я исполняю свою любовь к сыну. А в какой-то момент у нас произойдет благословенный Богом короткий разговор о смыслах жизни. И он вдруг спросит о значении исповеди, и слово мое западет в его сердце, и таких прикосновений к церковности в наших совместных занятиях, казалось бы, совсем далеких от Церкви, окажется немало. Их не смогут заменить никакие специально устраиваемые под страхом наказания занятия по Закону Божьему.

Исповедание веры восходит еще к образу удивительных православных бабушек советского периода. Мне довелось не раз слышать удивление пятидесятилетних и более старших людей, вспоминавших о своих бабушках, которые во времена советских гонений оставались искренне церковными людьми. Они ходили в храм каждое воскресенье, молились утром и вечером. Нередко плакали о чем-то на коленях перед иконой Господа. При этом со своими внуками и внучками бабушки никогда не говорили о Боге. В условиях пионерского воспитания, при атеизме родителей-коммунистов бабушкам невозможно было говорить о Боге, посвящать внуков в церковную жизнь. Что же они в таком случае делали? Они плакали. Тихо, неслышно для всех они вымаливали своих внуков. И благодаря их молитвам сегодня внук или внучка активно воцерковляются, причем с большой ревностью. Бабушкины молитвы достигли Бога.

Как можно было так себя держать? Думаю, одним только образом — упованием на Бога, твердо веря, что не человек, а Бог приводит в Церковь и силен это сделать так, как Сам хочет. Бог знает, когда начать воцерковлять человека, знает, когда человеку нужен разговор о Нем. Бог знает Сам, когда человеку произнести первое слово о Боге, которое ляжет в его сердце. В этом — удивительная вселюбящая мудрость Господня, Бог всякого призывает к Себе в Свое время. Упование на любящий и премудрый Промысел Божий — одно только это могло стать достаточным утешением для наших бабушек, чтобы не устраивать суету вокруг воцерковления детей в советское время.

Что же является основанием для исповедания веры? Мы думаем теперь, что это, прежде всего, сама вера в ее живом отношении к Богу. Проявляется она в способности верующих людей в обстоятельствах жизни встречаться с Богом в Его различных свойствах. В одних обстоятельствах — с Его вседержительством, в других — с Его всеведением, в третьих — с Его премудростью и всегда во всех — с Его любовью. Нет обстоятельств жизни, в которых не было бы присутствия Бога. Ты наказан? В этом Его вседержительная воля. С тобой сегодня несправедливо обошлись — в этом Его всеведение, не ты ли вчера тайно и, как казалось тебе, безнаказанно грешил? Ты недоумеваешь, почему так обернулись обстоятельства? Оставь недоумения, доверься Богу, откроется вскоре — в этих обстоятельствах — Его Премудрость. Равно как придет время, и ты увидишь: во всех обстоятельствах — Его любовь — сегодня и завтра, всегда — непостижимо с тобою, ради тебя.

Вера — духовное основание. Нравственным же основанием для исповедания веры стали для нас совесть, чувство долга и все добродетельные силы души — любовь, разум, попечение, забота, труд ради ближнего, взаимодавство, почитание, чувство красоты, творение жизни, жизнелюбие, ответственность, правдивость, искренность, честность, наконец, послушание, смирение и благодарность.

Вот таково наше сегодняшнее разумение исповедания веры, к которому мы пришли за последние годы. Теперь это сделалось центральной темой работы училища. Приходится в связи с этим пересматривать все дело учения и выстраивать в своей основе как процесс воцерковления, в котором совершается обучение исповеданию веры. В этом направлении предстоит еще неведомо сколько работы.